Забитые Люди — Страница 38

Загрузить книгу на мобильный телефон.

С другой стороны, посмотрите и на
отношение публики к литературе: недоступных пьедесталов уж нет, непогрешимые
авторитеты не признаются, мнение, что "уж, конечно, это верх совершенства, если
написано таким-то", вы едва ли часто услышите; а отзыв, что "это прекрасно
потому, что таким-то одобрено", - вероятно, еще реже. Всякий, худо ли, хорошо
ли, старается судить сам, пускать в ход собственный разум, и теперь самый
обыкновенный читатель не затруднится отозваться, вовсе не с чужого голоса, что,
например, "Свои собаки" Островского - бесцветны и не новы, "Первая любовь"

Тургенева - пошлость, "Полемические красоты" Чернышевского - нахальны до
неприличия, и т. п. Другие читатели выскажут опять, может быть, мнения
совершенно противоположные и, расхвалив "Первую любовь", назовут гнилью
"Обломова"... Те и другие могут ошибаться; но все же это люди, говорящие свое
мнение и не боящиеся того, что высказывают его о лицах уважаемых, даровитых,
высоко поставленных и признанных в литературе. Мы на станем говорить, что
способствовало такому изменению в читающей публике, и даже согласимся, пожалуй,
что на первый раз это всеобщее разнуздание литературных суждений произвело
страшный сумбур: всякий порет дичь, какая только ему придет в голову. Но ведь
как же иначе и делаются все человеческие дела? Ведь только Минерва вышла из
головы Юпитера во всеоружии, а наши земные дела все начинаются понемножку, с
ошибками и недостатками. Да чего вам лучше - сами-то гражданские общества с чего
начались, как не со столпотворения вавилонского?

Следовало бы ожидать, что, при всеобщем стремлении к
поддержанию своего человеческого достоинства, исчезнут и те забитые личности,
которых несколько экземпляров взяли мы у г. Достоевского. Однакож - оглянитесь
вокруг себя - вы видите, что они не исчезли, что герои г. Достоевского - явление
вовсе не отжившее. Отчего же они так крепятся? Хорошо, что ли, им? Нет, мы
видели, что никому из них не приносит особенного счастья его забитость,
безответность и отречение от собственной воли, от собственной личности. Замерло,
что ли, в них все человеческое? Нет, и не замерло. Мы нарочно проследили четыре
лица, более или менее удачно изображенных автором, и нашли, что живы эти люди и
жива душа их. Они тупеют, забываются в полуживотном сне, обезличиваются,
стираются, теряют, по-видимому, и мысль и волю и еще нарочно об этом стараются,
отгоняя от себя всякие наваждения мысли и уверяя себя, что это не их дело... Но
искра божья все-таки тлеется в них, и никакими средствами, пока жив человек,
невозможно потушить ее. Можно стереть человека, обратить в грязную ветошку, но
все-таки где-нибудь, в самых грязных складках этой ветошки, сохранится и чувство
и мысль - хоть и безответные, незаметные, но все же чувство и мысль.