Забитые Люди — Страница 30

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Макар Алексеич нашел возможность удовлетворить доброте своего сердца,
быть полезным для любимого существа, и потому в нем все больше и яснее
развивается гуманное сознание, понятие об истинном человеческом достоинстве.
Яков Петрович Голядкин, напротив, получил несколько афронтов от родных своей
возлюбленной и от своего соперника и потому, оскорбленный в своем человеческом
чувстве, но не умея хорошенько сознать этого, прямо хватается за свое чиновное
право. "Это моя частная жизнь, это не касается моих официальных отношений", -
находится он сказать, когда ему отказывают от званого обеда в доме родителя его
возлюбленной. И затем его мысли совершенно расстраиваются; он уже не знает, что
же он вправе или не вправе... Он чувствует только одно, - что тут что-то не так,
не ладно. Хочет он объясниться со всеми - врагами и недругами, - все не удается,
характера не хватает... И приходит он к idйe fixe, к пункту своего
помешательства: что жить в свете можно только интригами, что хорошо на свете
только тому, кто хитрит, подличает, других обижает... И вот у него является на
уме решимость - тоже хитрить, тоже подкопы вести, интриговать... Но где уж ему
пускаться на такие штуки? Не так он жил прежде, не так приготовлен, характер у
него не такой... "Натура-то твоя такова; душа ты правдивая, - рассуждает он сам
с собою. - Нет, уж лучше мы с тобой потерпим, Яков Петрович, - подождем и
потерпим". И к этому прибавляется еще у него мысль, тоже обличающая его
характер, - мысль, что все еще "может объясниться и устроиться к лучшему".
Оттого-то он никак не может ни на что решиться, даже высказаться порядком не
может и, несмотря на "присутствие страшной энергии в себе", вечно мнется, трусит
и ворочается с половины дороги. Все, что в нем было живого, здравого и
сознательного, как-то не выливалось в обычную форму, в которой он доселе сидел
так хорошо, и, едва поднявшись, оседало опять на дно его души, но оседало как-то
беспорядочно, болезненно, совершенно не под стать к стройности того
<чиновного> механизма, в котором он был вставлен. Характеризуя его
противоречия, автор, между прочим, говорит: "Позволить обидеть себя он никак не
мог согласиться, а тем более дозволить затереть себя, как ветошку, и, наконец,
дозволить это совсем развращенному человеку... Не спорим, впрочем, не спорим:
может быть, если б кто захотел, если б уж кому, например, вот так непременно
захотелось обратить в ветошку господина Голядкина, то и обратил бы, обратил бы
без сопротивления и безнаказанно (господин Голядкин сам в иной раз это
чувствовал), и вышла бы ветошка, а не Голядкин, - так, подлая, грязная бы вышла
ветошка, но ветошка-то эта была бы не простая, ветошка эта была бы с амбицией,
была бы с одушевлением и чувствами, хотя бы и с безответной амбицией и с
безответными чувствами и далеко в грязных складках этой ветошки скрытыми, но
все-таки с чувствами".