Забитые Люди — Страница 28

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Достоевском, а в первом его произведении сказалась даже в
значительной степени. От него не ускользнула правда жизни, и он чрезвычайно
метко и ясно положил грань между официальным настроением, между внешностью,
форменностью человека, и тем, что составляет его внутреннее существо, что
скрывается в тайниках его натуры и лишь по временам, в минуты особенного
настроения, мельком проявляется на поверхности. Из наблюдений автора, переданных
нам в его рассказах, оказывается, что ведь ни одного человека нет, кто бы в
самом деле, всем сердцем и душою, возлюбил идеальную организацию, обещающую
столько мира и довольства людям. Даже люди, наиболее ею пропитанные, и те
беспрестанно проговариваются и уклоняются. Да вот хоть бы сам Макар Алексеич:
вы, может быть, думаете, что он в самом деле успокоился на том, что "всякому
свое место назначено, а места по способностям распределены" и т. д.? Вовсе нет;
это когда он резонирует в спокойном положении, так и говорит таким образом. А
чуть что-нибудь заденет его за живое, - он совсем меняется, и лезут ему в голову
сами собою "либеральные мысли". Он тогда спрашивает: "Отчего же это так все
случается, что вот хороший-то человек в запустенье находится, а к другому кому
счастье само напрашивается?.. Знаю, знаю, маточка (спешит он прибавить,
обращаясь к Вареньке), что нехорошо это думать, что это вольнодумство; но по
искренности, по правде-истине, - зачем одному еще во чреве матери прокаркнула
счастье ворона-судьба, а другой из воспитательного дома на свет божий выходит? И
ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достается. Ты,
дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь, веселись, а ты,
такой-сякой, только облизывайся; ты, дескать, на то и годишься, ты, братец, вот
какой! Грешно, маточка (снова спешит оговориться боязливый Макар Алексеич), оно
грешно этак думать, да тут поневоле как-то грех в душу лезет".
Расчувствовавшись, Макар Алексеич уже не ограничивается и сомнениями, а даже до
негодования доходит и задевает людей почище себя: "что фрак-то на нем сидит
гоголем, что в лорнетку-то золотую он на вас смотрит, бесстыдник, - так уж ему
все с рук сходит, так уж и речь его непристойную снисходительно слушать надо!
Полно, так ли, голубчики?" Как хотите, а ведь это чуть не вызов со стороны
бедного чиновничка: видно, не совсем же угомонилось его сердце, не совсем
успокоился он на том, что "если бы мы друг другу тону не задавали, то и свет бы
не стоял и порядку бы не было". Нет, он издает теперь вопли сердечные и сознает
за собою право вопить и жаловаться. "А еще люди богатые не любят, - замечает он,
- чтобы бедняки на худой жребий вслух жаловались, - дескать, они беспокоят,
они-де назойливы.