Забитые Люди — Страница 42
Загрузить книгу на мобильный телефон.
Даже в нынешнем <, опошленном и униженном>
французском обществе все-таки в строе разговора, в поведении каждого француза вы
замечаете еще довольно широкие замашки. <Там вы слышите: при встрече с
Ламорисьером я ему скажу, что он поступил бесчестно; в другом месте: у меня
почти готова записка императору относительно его итальянской политики; в
третьем: нет, я напишу Персиньи, что такие меры не годятся, и пр. в таком
роде... Вы> видите, что человек считает себя чем-то, дает себе труд судить и
спорить <и никак не хочет безусловно повергаться в прах пред каждым словом
хоть бы Moniteur'a. Правда, что он ничего серьезного большею частию не делает;
но по крайней мере духом не падает и не предается тому робкому, безнадежному
чувству бессилия, при котором <можно "обратить человека в грязную
ветошку">.
А почему у нас это "обращение в ветошку" так легко и удобно
<, - об этом проницательный читатель не ждет, конечно, от нас решительных
объяснений: для них еще время не пришло>. Приведем лишь несколько самых общих
черт, на которые находим указания даже прямо в произведениях автора, по поводу
которого нам представляются все эти вопросы.
Прежде всего припомните, что говорит Макар Алексеич, когда
избыток тоски вызывает из глубины души его несколько смелых суждений. "Знаю, что
это грешно... Это вольнодумство... Грех мне в душу лезет..." Вы видите, что
самая мысль его связана суеверным ужасом греха и преступления. И кто же из нас
не знает происхождения этого суеверного страха? Какой отец, отпуская детей своих
в школу, учил их надеяться только на себя и на свои способности и труды, ставить
выше всего науку, искать только истинного знания и в нем только видеть свою
опору, и т. п.? Напротив, не говорили ли всякому из нас:
"Старайся заслужить внимание начальства, будь смирнее, исполняй
беспрекословно, что тебе прикажут, не умничай. Ежели захочешь умничать, так и из
правого выйдешь неправым: начальство не полюбит, - что тогда выйдет из тебя?
Пропадешь..." В таких началах, в таких внушениях мы выросли. Нас с детства наши
кровные родные старались приучить к мысли о нашем ничтожестве, о нашей полной
зависимости от взгляда учителя, гувернера и вообще всякого высшего по положению
лица. Припомните, как часто случалось вам слышать от домашних: "Молодец, тебя
учитель хвалит" или наоборот: "Скверный мальчишка, начальство тобою недовольно",
- и при этом не принималось никаких объяснений и оправданий. А часто ли
случалось вам слышать, чтобы вас похвалили за какой-нибудь самостоятельный
поступок, чтоб сказали даже просто: "Молодец, ты вот это дело очень хорошо
изучил и можешь его дальше повести" или что-нибудь в этом роде?
Таким образом направленные с детства, как мы вступаем в
действительную жизнь? Не говорю о богачах и баричах; до тех нам дела нет; мы
говорим о бедном люде среднего класса.
|
... Этою темною природою слова, стихиею слова является громкий звук, восстающий на голую абстракцию мысли», — какою, подразумевается, обернулась последняя в современном, больном слове. «Козловидный Пан, он (т.е. темный, стихийный звук) кидается на философа. Аполлонов мир слова сломан; звукоподражание отломилось от мысли, трещина в мире слов глубока, поэзия сломом слова обломана; нет былого и некогда цельного слова поэта». Но автору чается «грядущая инспирация слова».
«В логике, – характерна для автора эта вера в логику и прямую связь ее с духовным «логизмом», — в логике прорезается новый смысл звуком нового слова и новыми звуками мысли, влиянной в звук слова. Инструментовка поэзии – солнечно-разумная речь; у нее свои знаки, и знаки эти не прочитаны. В предприимчивой гибкости (!) отыскания соответствий между звуком и мыслью – уменье чтения нового слова в изношенном слове. Наш младенец еще не рожден, но мы чувствуем его жизнь в предлежащей утробе словесности. Наше мертвое слово, разъятое в корне и смысле, родит свое слово; термин-дух и природа корней, Зевс и Майя, рождают младенца Гермеса», - он же, в качестве Гермеса-Логия, есть бог слова. «Или мы онемеем навек, или снова словесность нам станет воистину герметическим культом, а дар объяснения — — соединит нам по-новому глоссологию (первозданную стихию языка) с дарами духовного назидания и конкретной разумности».
Таковы здравые в своей основе и правые требования автора-поэта от поэзии. Поэтическое слово должно быть «логосом», и «логос» - плотик) звучащего слова. Нынешний раскол в слове между плотью-звуком и смыслом, прикрываемый схематизмом рассудочной мысли, должен быть сознан, обличен и побежден. Но конкретно-духовное слово есть дело «духовного человека»; мы же только «душевны». Автор доводит нас до грани, за которою начинается «герметизм» статьи, в собственном смысле мистической доктрины. Эти намеки понятны читателю лишь в меру созвучности его внутреннего опыта с сокровенным мирочувствованием автора. Выход из кризиса определяется в терминах метафизических. Символизм, в лице Андрея Белого, остается во всяком случае верным себе, утверждая органическую неразделенность формы и содержания с одной стороны, художественного совершенствования и духовного возрастания – с другой...
|
Иванов Вячеслав Иванович
««О новейших теоретических исканиях в области художественного слова.»»
|
|
Научная Библиотека им. Н.А. Добролюбова
Н. А. Добролюбов. Биографическая справка
Конспект статьи Добролюбов Н.А. «Луч света в тёмном царстве»
Памятник русским писателям: Литераторские Мостки
Все статьи
Андахази Федерико
Брюсов Валерий Яковлевич
Полный список электронных библиотек, созданных и поддерживаемых под эгидой Российской Литературной Сети представлен на страницах соответствующих разделов веб-сайта Rulib.net
|
