«Луч света в темном царстве»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Но вообразите, что это самое
анархическое общество разделилось на две части: - одна оставила за собою
право озорничать и не знать никакого закона, а другая принуждена признавать
законом всякую претензию первой и безропотно сносить все ее капризы, все
безобразия... Не правда ли, что это было бы еще ужаснее? Анархия осталась бы
та же, потому что в обществе все-таки разумных начал не было бы,
озорничества продолжались бы по-прежнему; но половина людей принуждена была
бы страдать от них и постоянно питать их собою, своим смирением и
угодливостью. Ясно, что при таких условиях озорничество и беззаконие приняли
бы такие размеры, каких никогда не могли бы они иметь при всеобщей анархии.
В самом деле, что ни говорите, а человек один, предоставленный самому себе,
не много надурит в обществе и очень скоро почувствует необходимость
согласиться и сговориться с другими в видах общей пользы. Но никогда этой
необходимости не почувствует человек, если он во множестве подобных себе
находит обширное поле для упражнения своих капризов и если в их зависимом,
униженном положении видит постоянное подкрепление своего самодурства. Таким
образом, имея общим с анархиею отсутствие всякого закона и права,
обязательного для всех, самодурство, в сущности, несравненно ужаснее
анархии, потому что дает озорничеству больше средств и простора и заставляет
страдать большее число людей - и опаснее ее еще в том отношении, что может
держаться гораздо дольше. Анархия (повторим, если только она возможна
вообще) может служить только переходным моментом, который сам себя с каждым
шагом должен образумливать и приводить к чему-нибудь более здравому;
самодурство, напротив, стремится узаконить себя и установить как незыблемую
систему. Оттого оно, вместе с таким широким понятием о своей собственной
свободе, старается, однако же, принять все возможные меры, чтобы оставить
эту свободу навсегда только за собой, чтобы оградить себя от всяких дерзких
попыток. Для достижения этой цели оно признает как будто некоторые высшие
требования и хотя само против них тоже проступается, но пред другими стоит
за них твердо. Несколько минут спустя после реплики, в которой Дикой так
решительно отвергал, в пользу собственного каприза, все нравственные и
логические основания для суждения о человеке, - этот же самый Дикой
напускается на Кулигина, когда тот, для объяснения грозы, выговорил слово
"электричество". "Ну, как же ты не разбойник, - кричит он: - гроза-то нам в
наказание посылается, чтобы мы чувствовали, а ты хочешь шестами да рожнами
какими-то, прости господи, обороняться. Что ты, татарин, что ли? Татарин ты?
А, говори: татарин?" И уж тут Кулигин не смеет ответить ему: "хочу так
думать, и думаю, и никто мне не указ". Куда тебе, - он и объяснений-то своих
представить не может: их принимают с ругательствами, да и говорить-то не
дают.