Луч света в темном царстве — Страница 41

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Отдача денег, как факт материальный и наглядный, даже в сознании самого
Дикого пробуждает некоторое размышление: он сознает, как он нелеп, и
сваливает вину на то, "что сердце у него такое!" В других случаях он даже и
не сознает хорошенько своей нелепости; но по сущности своего характера
непременно должен при всяком торжестве здравого смысла чувствовать такое же
раздражение, как и тогда, когда приходится необходимость выдавать деньги.
Ему тяжело расплачиваться вот почему: по естественному эгоизму он желает,
чтобы ему было хорошо; все окружающее его убеждает, что это хорошее
достается деньгами; отсюда прямая привязанность к деньгам. Но тут его
развитие останавливается, эгоизм его остается в пределах отдельной личности
и знать не хочет ее отношений к обществу, к своим ближним. Ему надо побольше
денег, - это он знает, и потому желал бы их только получать, а не отдавать.
Когда же, по естественному ходу дел, доходит до отдачи, то он сердится и
ругается: он принимает это как несчастие, наказание, вроде пожара,
наводнения, штрафа, а не как должную, законную расплату за то, что для него
делают другие. Так и во всем: по желанию себе добра, он хочет простора,
независимости; но знать не хочет закона, определяющего приобретение и
пользование всякими правами в обществе. Он только хочет больше, как можно
больше прав для себя; когда же нужно признать их и за другими, он считает
это посягательством на его личное достоинство, и сердится, и старается
всячески оттянуть дело и воспрепятствовать ему. Даже когда он и знает, что
уж непременно надо уступить, и уступит потом, а все-таки прежде постарается
напакостить. "Я отдать - отдам, а обругаю!" И надо полагать, что чем
значительнее выдача денег и чем настоятельнее необходимость ее, тем сильнее
ругается Дикой... Из этого следует, что, во-первых, ругательство и все
бешенство его хотя и неприятны, но не особенно страшны, и кто, убоявшись их,
отступился бы от денег и подумал, что их уж и получить нельзя, тот поступил
бы очень глупо; во-вторых, что напрасно было бы надеяться на исправление
Дикого посредством каких-нибудь вразумлений: привычка дурить уж в нем так
сильна, что он подчиняется ей даже вопреки голосу собственного здравого
смысла. Ясно, что его никакие разумные убеждения не остановят до тех пор,
пока с ними не соединяется осязательная для него внешняя сила: Кулигина он
ругает, не внимая никаким резонам; а когда его самого однажды на перевозе,
на Волге, гусар обругал, так он с гусаром не посмел связаться, а опять-таки
выместил свою обиду дома: две недели после этого все прятались от него по
чердакам да по чуланам...
Все подобные отношения дают вам чувствовать, что положение Диких,
Кабановых и всех подобных им самодуров далеко уже не так спокойно и твердо,
как было некогда, в блаженные времена патриархальных нравов.