Забитые Люди — Страница 15

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Так
тут-то он, между прочим, сознается, что писал многое вследствие необходимости,
писал к сроку, написывал по три с половиною печатных листа в два дня и две ночи;
называет себя почтовою клячею в литературе; смеется над критиком, уверявшим, что
от его сочинений пахнет потом и что он их слишком обделывает. [Такой именно
отзыв был когда-то о г. Достоевском и даже, если не ошибаюсь, в "Современнике".]
Словом, г. Достоевский смотрит, по-видимому, на свои произведения, как мы все
обыкновенные люди, - не как на несокрушимый памятник для потомства, а просто -
как на журнальную работу. А уж известно, что такое журнальная работа: тут не до
обработки, не до подробностей, не до строгости к себе в развитии мысли...
Довольно того, что хоть кое-как успеешь бросить эту мысль на бумагу. Можно это
сравнить вот с чем: вы поэт, в вас сейчас родилось чувство, вас поразило
впечатление, которое вы можете изобразить великолепными стихами. У вас уже
мелькают в голове образы, готово несколько стихов, несколько метких выражений...
Но вам мешают, от вас требуют немедленного отчета в вашем впечатлении, у вас,
наконец, вовсе отнимают возможность предаться влечению вашего чувства и
приискать для него живые звуки. Делать нечего, вы берете карандаш и записную
книжку и набрасываете шероховатой прозой остов того прекрасного стихотворения,
которое уже слагалось у вас в голове. Так поступает постоянно, в течение всей
своей карьеры, журнальный работник. Человек, конечно, все-таки виден, - ведь и в
остове стихотворения можно разобрать до некоторой степени, какого полета поэт
мог написать его; уцелеет, пожалуй, и несколько удачных страниц, как внезапно
сложившийся стих попадает в черновой набросок. Но в общем все это будет очень
жалко. Одно лишь остается неизменным, при спешной ли работе, при многодуманной
ли проверке каждой страницы, - это общий характер убеждений человека, его
воззрений на жизнь, его симпатий и антипатий. От торопливости в работе можно
делать частные ошибки, высказываться неясно или односторонне, впадать в мелкие
противоречия и делать скачки, теряя нить строгих логических выводов. Но если бы
кто противоречие общих убеждений и симпатий в своих сочинениях стал оправдывать
спешностью работы, тот показал бы только, что он не способен ни к каким
убеждениям.

И вот почему, если мы обратимся от отвлеченных эстетических
рассуждений к идеям и положениям, развиваемым у известного автора, то найдем
самое лучшее средство к уразумению сущности его таланта. Тут уже мерка наших
требований изменяется: автор может ничего не дать искусству, не сделать шага в
истории литературы собственно и все-таки быть замечательным для нас по
господствующему направлению и смыслу своих произведений. Пусть он и не
удовлетворяет художественным требованиям, пусть он иной раз и промахнется, и
выразится нехорошо: мы уж на это не обращаем внимания, мы все-таки готовы
толковать о нем много и долго, если только для общества важен почему-нибудь
смысл его произведений.