Забитые Люди — Страница 10

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Но как обе эти истории вертятся около князя Валковского,
то можно полагать, что основу романа, зерно его, составляет именно
воспроизведение характера этого князя. А всматриваясь в изображение этого
характера, вы найдете с любовью обрисованное сплошное безобразие, собрание
злодейских и цинических черт, но вы не найдете тут человеческого лица... Того
примиряющего, разрешающего начала, которое так могуче действует в искусстве,
ставя перед вами полного человека и заставляя проглядывать его человеческую
природу сквозь все наплывные мерзости, - этого начала нет никаких следов в
изображении личности князя. Оттого-то вы не можете ни почувствовать сожаления к
этой личности, ни возненавидеть ее той высшей ненавистью, которая направляется
уже не против личности собственно, но против типа, против известного разряда
явлений. И ведь хоть бы неудачно, хоть бы как-нибудь попробовал автор заглянуть
в душу своего главного героя... Нет, ничего, ни попытки, ни намека... Как и что
сделало князя таким, как он есть? Что его занимает и волнует серьезно? Чего он
боится и чему, наконец, верит? А если ничему не верит, если у него душа совсем
вынута, то каким образом и при каких посредствах произошел этот любопытный
процесс? Мы вправе требовать от автора объяснений на подобные вещи, даже не
предъявляя на него особенно громадных претензий. Не говоря о гигантах поэзии, мы
имеем даже у себя произведения, удовлетворяющие этим скромным требованиям: мы
знаем, например, как Чичиков и Плюшкин дошли до своего настоящего характера,
даже знаем отчасти, как обленился Илья Ильич Обломов... Но г. Достоевский этим
требованием пренебрег совершенно. Как же после этого разбирать характер князя с
эстетической точки зрения?

Да и вообще надо быть слишком наивным и несведущим, чтобы
серьезно и пространно, с доказательствами, выписками и примерами разбирать
эстетическое значение романа, который даже в изложении своем обнаруживает
отсутствие претензий на художественное значение. Во всем романе действующие лица
говорят, как автор; они употребляют его любимые слова, его обороты; у них такой
же склад фразы... Исключения чрезвычайно редки. Начиная с того, что все лица
называют друг друга непременно голубчиком (исключая, может быть, князя), и
оканчивая тем, что они все любят вертеться на одном и том же слове и тянуть
фразу, как сам автор, - во всем виден сам сочинитель, а не лицо, которое
говорило бы от себя. Можно бы обо всем этом долго толковать, если б мне не было
скучно убеждать читателей в том, что для меня в сущности вовсе не интересно;
можно бы сгруппировать несколько выписок, которые все вместе представляли бы
нечто довольно комическое. Но от всего этого я хочу уволить себя. Приведу,
пожалуй, одну только выписку, зато длинную, - это когда Наташа, понявши
намерение князя, объясняет ему, что значило его сватовство.