Забитые Люди — Страница 6

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Если же
эти романтические самоотверженцы точно любили, то какие же должны быть у них
тряпичные сердца, какие куричьи чувства! А этих людей показывали еще нам как
идеал чего-то! Первый, сколько помнится, устроил подобную комбинацию любовного
самоотвержения г. Тургенев и недавно повторил ее в "Накануне", имея, впрочем, на
этот раз осторожность дать понять читателю, что Берсенев еще сам не отдавал себе
ясного отчета в своих чувствах к Елене, когда понадобилось его содействие
Инсарову. Г. Достоевский тоже не в первый раз берет такого героя; его уж мы
видели в мечтателе "Белых ночей". Но то была шутка в сравнении с нынешним его
романом. Теперь мы видим умного, благородного и развитого человека, который тоже
попал в такую комбинацию и собирается нам рассказать об этом. Как бы мы ни
смотрели на нравственное достоинство его подвига, но нам любопытно следить за
ним в его рассказе. Из всех униженных и оскорбленных в романе - он унижен и
оскорблен едва ли не более всех; представить, как в его душе отражались эти
оскорбления, что юн выстрадал, смотря на погибающую любовь свою, с какими
мыслями и чувствами принимался он помогать мальчишке-обольстителю своей невесты,
какие бесконечные вариации любви, ревности, гордости, сострадания, отвращения,
ненависти разыгрывались в его сердце, что чувствовал он, когда видел приближение
разрыва между своей невестой и ее любовником, - представить все это в живом
подлинном рассказе самого оскорбленного человека - это задача смелая, требующая
огромного таланта для ее удовлетворительного исполнения. Одной неудачной
попыткой на разъяснение одной частицы такой задачи Эрнест Федо сразу приобрел
себе европейскую известность и массу поклонников. Что же, если бы мы нашли
хорошее, поэтическое решение всей задачи! Кроме того, что у нас было бы
художественное целое, - нам разъяснился бы целый разряд характеров, целый ряд
нравственных явлений; мы знали бы, как нам судить об этих кроткосердных героях и
какую цену приписывать их гуманному обезличению себя, так как мы знаем теперь,
например после комедий Островского, как нам смотреть на патриархальную
размашистость русской натуры.

Г. Достоевский известен любовью к рисованию психологических
тонкостей. Мнение о его, кажется, "Двойнике", что это "собственно не повесть, а
психологическое развитие", подало даже повод к одному очень известному анекдоту.
Потому можно было надеяться, что г. Достоевский именно нападет на ту идею, о
которой я говорил. Тогда бы, разумеется, мог быть толк и о художественности
исполнения. Но на самом деле вы в романе не только слабого изображения
внутреннего состояния Ивана Петровича не находите, но даже не видите ни
малейшего намека на то, чтобы автор об этом заботился. Напротив, он избегает
всего, где бы могла раскрыться душа человека любящего, ревнующего, страдающего.