«Луч света в темном царстве»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Тургенева, "обоюдоострым мечом анализа"[*]. Всякий говорит, читая нашу
громоносную критику: "вы предлагаете нам свою "бурю", уверяя, что в "Грозе"
то, что есть, - лишнее, а чего нужно, того недостает. Но ведь, автору
"Грозы", вероятно, кажется совсем противное; позвольте нам разобрать вас.
Расскажите, анализируйте нам пьесу, покажите ее, как она есть, и дайте нам
ваше мнение о ней на основании ее же самой, а не по каким-то устарелым
соображениям, совсем не нужным и посторонним. По-вашему, того-то и того-то
не должно быть; а может быть, оно в пьесе-то и хорошо приходится, так тогда
почему же не должно?" Так осмеливается резонировать теперь всякий читатель,
и этому обидному обстоятельству надо приписать то, что, например,
великолепные критические упражнения Н.Ф.Павлова по поводу "Грозы" потерпели
такое решительное фиаско*. В самом деле, на критика "Грозы" в "Нашем
времени" поднялись все - и литераторы и публика, и, конечно, не за то, что
он вздумал показать недостаток уважения к Островскому, а за то, что в своей
критике он выразил неуважение к здравому смыслу и доброй воле русской
публики. Давно уже все видят, что Островский во многом удалился от старой
сценической рутины, что в самом замысле каждой из его пьес есть условия,
необходимо увлекающие его за пределы известкой теории, на которую указали мы
выше. Критик, которому эти уклонения не нравятся, должен был начать с того,
чтоб их отметить, охарактеризовать, обобщить, и затем пряма и откровенно
поставить вопрос между ними и старой теорией. Это была обязанность критика
не только перед разбираемым автором, но еще больше перед публикой, которая
так постоянно одобряет Островского, со всеми его вольностями и уклонениями,
и с каждой новой пьесой все больше к нему привязывается. Если критик
находит, что публика заблуждается в своей симпатии к автору, который
оказывается преступником против его теории, то он должен был начать с защиты
этой теории и с серьезных доказательств того, что уклонения от нее - не
могут быть хороши. Тогда он, может быть, и успел бы убедить некоторых и даже
многих, так как у Н.Ф.Павлова нельзя отнять того, что он владеет фразою
довольно ловко. А теперь - что он сделал? Он не обратил ни малейшего
внимания на тот факт, что старые законы искусства, продолжая существовать в
учебниках и преподаваться с гимназических и университетских кафедр, давно
уже потеряли святыню неприкосновенности в литературе и в публике. Он отважно
принялся разбивать Островского по пунктам своей теории, насильно заставляя
читателя считать ее неприкосновенною. Он счел удобным только поиронизировать
насчет господина, который, будучи "ближним и братом" г.Павлова по месту в
первом ряду кресел и по "свежим" перчаткам, - осмелился, однако, восхищаться
пьесою, которая была так противна Н.