«Луч света в темном царстве»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Они
должны идти наперекор всем нареканиям "правильной" критики, назло ей
составить себе имя, назло ей основать школу и добиться того, чтобы с ними
стал соображаться какой-нибудь новый теоретик при составлении нового кодекса
искусства. Тогда и критика смиренно признает их достоинства; а до тех пор
она должна находиться в положении несчастных неаполитанцев, в начале
нынешнего сентября, которые хоть и знают, что не нынче так завтра к ним
Гарибальди[*] придет, а все-таки должны признавать Франциска своим королем,
пока его королевскому величеству не угодно будет оставить свою столицу.
Мы удивляемся, как почтенные люди решаются признавать за критикою такую
ничтожную, такую унизительную роль. Ведь, ограничивая ее приложением "вечных
и общих" законов искусства к частным и временным явлениям, через это самое
осуждают искусство на неподвижность, а критике дают совершенно приказное и
полицейское значение. И это делают многие от чистого сердца! Один из
авторов, о котором мы высказали свое мнение несколько непочтительно,
напомнил нам, что неуважительное обращение судьи с подсудимым есть
преступление. О наивный автор! Как он преисполнен теориями Кошанского и
Давыдова! Он совершенно серьезно принимает пошлую метафору, что критика есть
трибунал, пред которым авторы являются в качестве подсудимых? Вероятно, он
принимает также за чистую монету и мнение, что плохие стихи составляют грех
пред Аполлоном[*] и что плохих писателей в наказание топят в реке Лете!..[*]
Иначе - как же не видеть разницы между критиком и судьею? В суд тянут людей
по подозрению в проступке или преступлении, и дело судьи решить, прав или
виноват обвиненный; а писатель разве обвиняется в чем-нибудь, когда
подвергается критике? Кажется, те времена, когда занятие книжным делом
считалось ересью и преступлением, давно уже прошли. Критик говорит свое
мнение, нравится или не нравится ему вещь; и так как предполагается, что он
не пустозвон, а человек рассудительный, то он и старается представить
резоны, почему он считает одно хорошим, а другое дурным. Он не считает
своего мнения решительным приговором, обязательным для всех; если уж брать
сравнение из юридической сферы, то он скорее адвокат, нежели судья. Ставши
на известную точку зрения, которая ему кажется наиболее справедливою, он
излагает читателям подробности дела, как он его понимает, и старается им
внушить свое убеждение в пользу или против разбираемого автора. Само собою
разумеется, что он при этом может пользоваться всеми средствами, какие
найдет пригодными, лишь бы они не искажали сущности дела: он может вас
приводить в ужас или в умиление, в смех или слезы, заставлять автора делать
невыгодные для него признания или доводить его до невозможности отвечать.