Когда же придет настоящий день — Страница 34

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Вместе с тем я порывал живую связь с душою человека, я перестал
тревожиться бедствиями своих собратий, перестал отыскивать возможность
облегчить их. "Сами виноваты", - говорил я про себя и стал даже питать к ним
не то злобу, не то презрение, как к людям, не умеющим пользоваться спокойно
и смирно теми благами, которые им предлагаются по силе общественного
благоустройства. Все, что было доброго в моей натуре, обратилось в другую
сторону - к поддержанию прав старших над нами. Я чувствовал, что в этом
заключается самоотвержение, отречение от собственной самостоятельности,
убежден был, что делаю это в видах общей пользы, и считал себя чуть не
героем. Я знаю, что многие так и остаются на этой степени, а другие ее
видоизменяют слегка и уверяют, что они совсем переменились. Но мне, к
счастию, действительно пришлось переменить свое направление довольно рано.
Лет четырнадцати я сам имел уже старшинство кое над чем - и в классе и в
доме, и, разумеется, оказался при этом очень плох. Я умел делать все, что от
меня требовали, но что и как мне требовать - этого я не знал. При всем том я
был суров - и неподступен. Но скоро мне стало совестно, и я принялся
поверять свои прежние понятия о начальстве. Поводом к этому был один случай,
пробудивший опять живые ощущения в моем мертвевшем сердце. Как старший брат
и умница, я учил, между прочим, одну из сестер моих. Мне дано было право
присуждать ей наказания за леность и ослушание и пр. Раз она что-то была
рассеяна и никак не хотела понять моих толкований; я велел ей стать на
колени. Она тотчас собралась с мыслями и, принявши внимательный вид, стала
просить, чтобы я повторил еще раз свои слова. Но я потребовал, чтоб она
прежде исполнила приказание - стала на колени; она заупрямилась. Тогда я
схватил ее за руки, поднял с места, потом положил ей свои локти на плечи и
изо всех сил надавил вниз. Бедная девочка опустилась на колени и взвизгнула:
у ней свихнулась нога при этом движении. Я очень испугался; но когда мать
стала бранить меня за такое обхождение с сестрой, я очень хладнокровно
старался доказать, что она сама виновата, что если б она тотчас послушалась
моего приказания, то ничего бы этого и не было. Однако же втайне я мучился,
тем более что сестру свою я очень любил. В это время выяснилась мне мысль,
что ведь и старшие могут быть неправы и делать нелепости и что уважать
нужно, собственно, закон как он есть, а не как проявляется в толкованиях
того или другого лица. Тут пошла у меня критика действий лиц, и я из
консервативной безответственности стремительно перескочил в opposition
legale**. Но долгое время я приписывал все дурное одним только частным
злоупотреблениям и нападал на них - не во имя насущных потребностей
общества, не из сострадания к несчастным братиям, а просто во имя
положительного закона.