Когда же придет настоящий день — Страница 16

Загрузить книгу на мобильный телефон.

"Вы воображаете, что во
мне все притворно; вы не верите моему раскаянию, не верите, что я могу
искренно плакать!" - говорит ей однажды Шубин в отчаянном порыве. И она не
отвечает: "не верю", а говорит просто: "нет, Павел Яковлич, я верю в ваше
раскаяние, и в ваши слезы я верю; но мне кажется, самое ваше раскаяние вас
забавляет, да и слезы тоже". Шубин так и дрогнул от этого простого
приговора, который, действительно, должен был глубоко вонзиться в его
сердце. Он сам никогда не предполагал, чтоб его порывы, противоречия,
страдания, метания из стороны в сторону можно было понять и объяснить так
просто и верно. При этом объяснении он даже перестает делаться "интересным
человеком". И действительно, как только Елена составила о нем мнение, - он
уже не занимает ее. Ей все равно - тут он или нет, помнит о ней или забыл,
любит ее или ненавидит; у ней с ним ничего нет общего, хотя она не прочь
искренно похвалить его, если он сделает что-нибудь достойное его таланта...
Другой начинает занимать ее мысли. Этот совершенно в ином роде; он
неуклюж, старообраз, лицо его некрасиво и даже несколько смешно, но выражает
привычку мыслить и доброту. Кроме того, по словам автора, какой-то
"отпечаток порядочности замечался во всем его неуклюжем существе". Это
Андрей Петрович Берсенев, близкий друг Шубина. Он философ, ученый, читает
историю Гогенштауфенов[*] и другие немецкие книжки и исполнен скромности и
самоотвержения. На возгласы Шубина "нам нужно счастья, счастья! Мы завоюем
себе счастье!" - он недоверчиво возражает: "будто нет ничего выше
счастья?" - и затем между ними происходит такой разговор:

- А например? - спросил Шубин и остановился.
- Да вот, например, мы с тобой, как ты говоришь - молоды, мы
хорошие люди, положим, каждый из нас желает себе счастья. Но такое
ли это слово: "счастье", которое соединило, воспламенило бы нас
обоих, заставило бы подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я
хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?
- А ты знаешь такие слова, которые соединяют?
- Да; и их немало; и ты их знаешь.
- Ну-ка, какие это слова?
- Да хоть бы искусство, так как ты художник; родина, наука,
свобода, справедливость.
- А любовь? - спросил Шубин.
- И любовь - соединяющее слово; но не та любовь, которой ты
теперь жаждешь, не любовь-наслажденье, любовь-жертва.
Шубин нахмурился.
- Это хорошо для немцев; я хочу любить для себя; я хочу быть
номером первым.
- Номером первым, - повторил Берсенев. - А мне кажется,
поставить себя номером вторым - все назначение нашей жизни.
- Если все так будут поступать, как ты советуешь, - промолвил
с жалобной гримасой Шубин, - никто на земле не будет есть
ананасов; все другим их предоставлять будут.