«Луч света в темном царстве»

Загрузить книгу на мобильный телефон.

Ей хотелось бы пользоваться жизнью и
любовью; но она знает, что это - преступление, и потому говорит в оправдание
свое: "что ж, уж все равно, уж душу свою я ведь погубила!" Ни на кого она не
жалуется, никого не винит, и даже на мысль ей не приходит ничего подобного;
напротив, она перед всеми виновата, даже Бориса она спрашивает, не сердится
ли он на нее, не проклинает ли... Нет в ней ни злобы, ни презрения, ничего,
чем так красуются обыкновенно разочарованные герои, самовольно покидающие
свет. Но не может она жить больше, не может, да и только; от полноты сердца
говорит она: "уж измучилась я... Долго ль мне еще мучиться? Для чего мне
теперь жить, - ну, для чего? Ничего мне не надо, ничего мне не мило, и свет
божий не мил! - а смерть не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. Что
ни увижу, что ни услышу, только тут (показывая на сердце) больно". При мысли
о могиле ей делается легче, - спокойствие как будто проливается ей в душу.
"Так тихо, так хорошо... А об жизни и думать не хочется... Опять жить?..
Нет, нет, не надо... нехорошо. И люди мне противны, и дом мне противен, и
стены противны! Не пойду туда! Нет, нет, не пойду... Придешь к ним - они
ходят, говорят, - а на что мне это?.." И мысль о горечи жизни, какую надо
будет терпеть, до того терзает Катерину, что повергает ее в какое-то
полугорячечное состояние. В последний момент особенно живо мелькают в ее
воображении все домашние ужасы. Она вскрикивает: "А поймают меня да воротят
домой насильно!.. Скорей, скорей..." И дело кончено: она не будет более
жертвою бездушной свекрови, не будет более томиться взаперти, с
бесхарактерным и противным ей мужем. Она освобождена!..
Грустно, горько такое освобождение; но что же делать, когда другого
выхода нет. Хорошо, что нашлась в бедной женщине решимость хоть на этот
страшный выход. В том и сила ее характера, оттого-то "Гроза" и производит на
нас впечатление освежающее, как мы сказали выше. Без сомнения, лучше бы
было, если б возможно было Катерине избавиться другим образом от своих
мучителей или ежели бы окружающие ее мучители могли измениться и примирить
ее с собою и с жизнью. Но ни то, ни другое - не в порядке вещей. Кабанова не
может оставить того, с чем она воспитана и прожила целый век; бесхарактерный
сын ее не может вдруг, ни с того ни с сего, приобрести твердость и
самостоятельность до такой степени, чтобы отречься от всех нелепостей,
внушаемых ему старухой; все окружающее не может перевернуться вдруг так,
чтобы сделать сладкою жизнь молодой женщины. Самое большее, что они могут
сделать, это - простить ее, облегчить несколько тягость ее домашнего
заключения, сказать ей несколько милостивых слов, может быть, подарить право
иметь голос в хозяйстве, когда спросят ее мнения.