|
...
Больше того. Каковы бы ни были возраст и достоинство произведения, оно может быть переведено, только если открыто несет в себе это различие, то ли с самого начала отсылая к другому языку, то ли на особый манер соединяя в себе способности быть иным, отличаться от себя, которыми обладает каждый живой язык. Оригинал не застывает ни на минуту, и все, что в данном языке на данный момент принадлежит будущему, все, что в нем говорит или напоминает о другом, порой даже угрожающе другом состоянии, - все это разворачивается в торжественном дрейфе литературного наследия. Перевод неразрывно связан с этим становлением, его он и "переводит", его воплощает, он невозможен вне этого хода, вне этой жизни, которая его подхватывает и влечет, порой - чтобы высвободить во всей чистоте, а порой - чтобы всей тяжестью закабалить. Что до классических шедевров, принадлежащих языкам, на которых уже не говорят, то они именно потому и взывают к переводу, что остались теперь единственными хранилищами жизни мертвого языка, единственными ответчиками за будущее этих языков без будущего. Они живы, только если переведены; больше того, они и в родном языке живут так, словно все время переводят и продлевают главную свою особенность - изначальную чужеродность.
Переводчик - это писатель неповторимой оригинальности, причем именно в том, в чем, казалось бы, на нее и не претендует. Он - тайный властелин языковых различий. Но задача его - не стереть их, а использовать, чтобы резкими или тончайшими сдвигами создать в родном языке присутствие того, что, в его изначальном отличии, нес оригинал. Сходство здесь, справедливо замечает Беньямин, совершенно ни при чем: когда хотят, чтобы переводная вещь походила на оригинальную, литературный перевод невозможен (точно так же романная реальность не отражает внероманную)...
|
