...
- Так достань, а то я пришлю свой. Да прикажи внучке, чтобы она не
отлучалась. Скажи ей, что это стыдно.
Старик ничего не отвечал, а сверток с чаем и сахаром взял в обе руки.
- Ну, прощай, Матрена! - проговорила Александра Павловна,- я к тебе еще
приду, а ты не унывай и лекарство принимай аккуратно...
Старуха приподняла голову и потянулась к Александре Павловне.
- Дай, барыня, ручку.- пролепетала она.
Александра Павловна не дала ей руки, нагнулась и поцеловала ее в лоб.
- Смотри же,- сказала она, уходя, старику,- лекарство ей давайте
непременно, как написано... И чаем ее напойте...
Старик опять ничего не отвечал и только поклонился.
Свободно вздохнула Александра Павловна, очутившись на свежем воздухе.
Она раскрыла зонтик и хотела было идти домой, как вдруг из-за угла избушки
выехал, на низеньких беговых дрожках, человек лет тридцати, в старом пальто
из серой коломянки и такой же фуражке. Увидев Александру Павловну, он тотчас
остановил лошадь и обернулся к ней лицом. Широкое, без румянца, с небольшими
бледно-серыми глазками и белесоватыми усами, оно подходило под цвет его
одежды.
- Здравствуйте,- проговорил он с ленивой усмешкой, - что это вы тут
такое делаете, позвольте узнать?
- Я навещала больную... А вы откуда, Михайло Михайлыч?
Человек, называвшийся Михайло Михайлычем, посмотрел ей в глаза и опять
усмехнулся.
- Это вы хорошо делаете,- продолжал он,- что больную навещаете; только
не лучше ли вам ее в больницу перевезти?
- Она слишком слаба: ее нельзя тронуть.
- А больницу свою вы не намерены уничтожить?
- Уничтожить? зачем?
- Да так.
- Что за странная мысль! С чего это вам в голову пришло?
- Да вы вот с Ласунской все знаетесь и, кажется, находитесь под ее
влиянием. А по ее словам, больницы, училища - это все пустяки, ненужные
выдумки. Благотворение должно быть личное, просвещение тоже: это все дело
души... так, кажется, она выражается. С чьего это голоса она поет, желал бы
я знать?
Александра Павловна засмеялась...
|
