Вы читаете «О степени участия народности в развитии русской литературы», страница 1 (прочитано 0%)
Николай Добролюбов
"Очерк истории русской поэзии" А. Милюкова. Второе, дополненное издание. СПб. 1858 г.
Книжка г. Милюкова — наша старая знакомая. Первое издание ее было в 1847 г., и тогда же она была оценена по достоинству в наших журналах. Новое издание этой книги приятно напомнило нам время первого ее появления и заставило подумать о том, что произошло в нашей литературе в последнее десятилетие. По-видимому, ничего не произошло особенного: в 1847 г. высказывались идеи и стремления, совершенно близкие к тем, какие высказываются в 1858 г. Книжка г. Милюкова может служить лучшим тому доказательством. Следуя мнениям Белинского о русских литературных явлениях, г. Милюков составил тогда очерк развития русской поэзии,— и этот очерк до сих пор не теряет своей правды и значения. Тогда находил он хорошими только те явления русской поэзии, в которых выражалось сатирическое направление; и теперь не нашел он ничего, что можно бы было похвалить у нас вне сатирического направления. Тогда заключил он свой очерк словами Лермонтова: "Россия вся в будущем" — и теперь заключает его теми же словами... Ожидаемое будущее еще не настало для русской литературы; продолжается все то же настоящее, какое было десять лет тому назад... Мы еще в том же гоголевском периоде и напрасно ждем так давно нового слова: для него еще, верно, не выработалось содержание в жизни.
Но если не заметно ничего особенно во внутреннем содержании и характере литературы, зато нельзя не видеть, что внешним образом она развилась довольно значительно. Вспомним, какие люди действовали у нас на литературном поприще в сороковых годах и до 1847 г. включительно. Хотя в этом году Гоголь уже издал "Переписку", но все же он был жив, и надежды на него не покидали его почитателей. За Гоголем возвышался гениальный критик его, энергически громко и откровенно объяснивший России великое значение ее национального писателя. За Белинским высились еще два-три человека, возбуждавшие внимание публики к вопросам философским и общественным1. Под их знаменем ратовала тогда литература против неправды и застоя; от них заимствовала она свою энергию и жизнь.
Теперь тоже литература призывает общество к правде и деятельности, тоже восстает против злоупотреблений, но кто несет наше знамя? Вокруг кого собрались литературные деятели? Из тех, кто одушевлял литературу в сороковых годах,
Иных уж нет, а те далече2.
Из новых же деятелей нет никого, кто бы по своему таланту и влиянию равнялся Гоголю или Белинскому. Теперь нет литературных вождей, подобных прежним; они исчезли один за другим, русская литература утратила их в самый год смерти Белинского или недолго спустя3. Некоторые из них продолжали действовать и после, даже еще в больших размерах, чем прежде; но для большинства русской публики труды их оставались неизвестными в эти года.
... Оба мальчика выглядели совсем как заправские маляры. Они не переодевались и прямо поверх рабочей одежды надевали пальто. Руки их была тоже облеплены клейстером. На Мейн-стрит горели фонари. По временам кое-кто из прохожих окликал Тома Эплтона. В городе его звали просто «Тони». «Привет, Тони!» - кричал ему какой-нибудь лавочник. Уил огорчался, что у отца так мало чувства собственного достоинства. Том слишком уж развязно себя держал, а подрастающие мальчики не очень-то любят, чтобы отцы их ребячились. Том Эплтон играл на корнете в бидуэлском духовом оркестре. Играл он неважно, а когда ему приходилось исполнять что-нибудь соло, то он и вовсе сбивался. Но музыканты, его любили и никогда не смеялись над его промахами. К тому же он так важно рассуждал о музыке и о том, как надо складывать губы, для игры на корнете, что мог кому угодно показаться знатоком своего дела. - Он человек с понятием, уверяю вас. Том Эплтон много чего знает. Он - малый смышленый, - говорили друг другу музыканты. Но это же черт знает что такое! Надо хоть когда-нибудь человеку остепениться. Давно ли жену похоронил. Мог бы, кажется, сейчас вести себя на улице поприличнее! Том, Эплтон всегда как-то особенно подмигивал встречным, будто говоря: «Теперь вот детишки со мной, и, конечно, надо помалкивать. А ведь здорово мы с тобой покутили на той неделе! Держи язык за зубами, дружище! Смотри, не вздумай проговориться! Мы тут еще как-нибудь с тобой выберем денек и отведем душу!» Уила все это немного раздражало, но он сам не знал, почему. Дойдя до мясной лавки Джека Мэна, отец вдруг заявлял: - Идите, ребята, домой, а Кэт скажите, что я за мясом пошел. Я сию минуту приду. Он и на самом деле покупал кусок мяса, а потом шел в кабачок Элфа Гайгера и выпивал там изрядную порцию виски. Теперь дома некому попрекать его, что от него разит спиртом. Жена, правда, никогда его особенно не ругала, но все-таки раз ты женат, так и живи по-женатому. - Эй, Билдед Смит, здравствуй! Как твоя нога? Идем, тяпнем по маленькой. Слыхал ты наш оркестр, когда мы прошлый раз на Мейнстрит играли? И здорово же у нас последний номер получился...
